БОНДАРЕВ Юрий Васильевич

Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, Государственных премий СССР и РСФСР, почетный гражданин города-героя Волгограда
Родился 15 марта 1924 года в городе Орске Оренбургской области. Отец – Бондарев Василий Васильевич (1896–1988). Мать – Бондарева Клавдия Иосифовна (1900–1978). Супруга – Бондарева Валентина Никитична (1927 г. рожд.). Дочери: Бондарева Елена Юрьевна (1952 г. рожд.), специалист по английскому языку; Бондарева Екатерина Юрьевна (1960 г. рожд.), художник. Внук – Бондарев Андрей, дипломат.
Предки Юрия Бондарева по отцовской линии – уральские крестьяне, дед по матери – железнодорожный рабочий из Полтавы. Василий Васильевич Бондарев, отец будущего писателя, только начал крестьянствовать, как был призван в армию, воевал на фронтах Первой мировой войны. В 1919 году, во время Гражданской войны, вступил в партию большевиков, активно участвовал в становлении советской власти на Урале. Работал народным следователем, а потом, получив юридическое образование, в коллегии адвокатов.
Жизнь и работа складывались так, что все двадцатые и начало тридцатых годов прошли в постоянных разъездах и переездах. Уже с сыном на руках Бондаревы колесили по Оренбуржью, Южному Уралу, Средней Азии. В 1931 году они перебрались из Ташкента в Москву, в Замоскворечье. В те годы прежний быт, уклад, нравы и обычаи хотя и отступали уже, но еще не сдавались, нередко причудливо переплетались с новым. И все эти запутанные, ломаные окраинные улочки, переулки, тупички, запущенные церквушки, редкие каменные, одно-, двух- и трехэтажные, но приземистые, деревянные домики, крошечные сады, поросшие бурьяном задние дворы, резные воротца, почерневшие тамбуры, радужные заборы – все, чем характерна была эта полупровинция-полустолица, все, что связано было с нею, не просто запало ему в душу, а стало частью его существа. Забегая вперед, скажем, что именно Бондарев коснется на многих своих страницах поэтических и романтических сторон Замоскворечья.
Юрий был старшим сыном в семье (в 1927 году родилась сестра Элеонора, в 1936-м – брат Женя). Мама, Клавдия Иосифовна, работала в детском саду. На Юрии были булочная, молочная, дрова, вода и другие домашние поручения.
Двор был как мир, округа – как Вселенная. Юрий учился в 516-й средней школе на Лужниковской (ныне улица Бахрушина). Уроки, гимнастика в школьном зале, футбол и волейбол на всех окрестных площадках, коньки, голуби, купание в Канаве, Яузе и Москве-реке, велосипед до поры, когда уже и с зажженной фарой ничего не видно; и фильмы про войну, и поиск челюскинцев по репродуктору, и праздничные колонны демонстрантов – обычная мальчишеская жизнь той поры с ее радостями и огорчениями.
В старших классах Юрий серьезно задумывался о морской профессии, состоял в спортивном обществе «Водник», учился управлять яхтой М-20 на Клязьминском водохранилище.
Тогда слова «шхуна», «бригантина», «шкипер» и «марсель», вычитанные из книг, вызывали у меня святой трепет, мысли о дальних странствиях, тугом и ласковом ветре над солнечно-белыми парусами, о неведомых перламутрово сияющих лагунах в теплых морях, о чужих и незнакомых портовых городах. В восьмом классе я наизусть выучил морскую терминологию, названия снастей парусного флота по разным старым учебникам и сноскам в романах Джека Лондона. Я даже выменял у кого-то лоскут тельника и, пришив его к майке, ходил с расстегнутым воротником рубашки, чтобы виден был этот полосатый кусочек моря.
В девятом классе с надеждой поступить в военно-морской клуб я спал зимой с открытой форточкой, по утрам выжимал гантели, купил морскую бляху и ходил по-матросски – чуть враскачку, как бы приучая себя к ныряющей под ногами палубе.
В ряду его интересов большое место занимали книги. Этому во многом способствовала мать, часто читавшая сыну по вечерам и постепенно привившая Юре любовь к русской классике. Уже тогда появились у него свои любимые авторы и произведения, повлиявшие, как можно предположить, на формирование собственного художественного вкуса.
Механическое, поверхностное изучение литературы в старших классах, необходимость трактовать образы по учебникам вызывали у меня чувство сопротивления. Протестуя в душе против такого подхода к классикам, я читал произведения, которые «не проходили» по программе.
Огромное впечатление произвели на него в школьные годы «Степь» А.П.Чехова и «Затишье» И.С. Тургенева. Кто знает, не чеховским ли поэтичным настроением, его чувством добра и красоты навеян и первый рассказ Бондарева, написанный в школе. Назывался этот рассказ по-школьному традиционно – «Как я провел лето». Тем летом Юрий жил с дядей, братом матери, Федором Иосифовичем Гришаенко и своим двоюродным братом Сашей в маленькой башкирской деревушке Чишмы на реке Белой. Дядя учил их многому – рыбачить, охотиться, ходить в лесу, грести на веслах, ориентироваться на местности, разводить костер в любую погоду, готовить пищу в походных условиях. Близость к первозданной уральской природе – ее вековым лесам, свободным просторам степи, к полынным запахам разогретой земли и особенно к спокойной величавости красивейшей русской реки, ее живому, постоянно меняющемуся облику, прозрачной глубине с белеющей между зеленых водорослей донной галькой – запечатлелись в чуткой эмоциональной памяти мальчика.
Юрия Бондарева и потом постоянно тянуло не к пыльной и жаркой экзотике юга, а к подернутому серым туманом Уралу и Северу, в тайгу, к бурливым, порожистым или мощным и величественным рекам России. Не случайно, наверное, образ реки, несущей свои глубокие и сильные воды, не однажды появится на страницах бондаревских книг, обретая порой почти символический смысл и значение. Любопытно, что один французский литературный критик, оценивая художественное своеобразие прозы Юрия Бондарева, сравнил его стилистику с переменчивым – то затаенно-спокойным, то бурно вздымающим высокую волну – течением полноводной реки.
С живой непосредственностью и чистотой войдут детские впечатления в бондаревские романы и повести как один из важнейших компонентов художественного мировосприятия. Сам Юрий Бондарев несколько десятилетий спустя в новелле «Звездные часы детства» как бы подтвердит нетленность этих первых жизненных впечатлений, образующих в его творчестве своеобразный синтез реального, вечного, живого мира с прекрасной, тайной, сказочной его сутью.
Надо было обладать особой чуткостью и прозорливостью, чтобы в школьном сочинении одаренного мальчика угадать его прекрасное будущее. Вот почему, говоря о биографии писателя, нельзя не вспомнить Марию Сергеевну Кузовкину, его учительницу русского языка и литературы. Первый рассказ Юры Бондарева читали в классе. Потом Мария Сергеевна отвела мальчика в сторону и сказала: «Юра, тебе надо писать. Заведи записную книжку, дневник, записывай свои наблюдения, поразившие тебя факты и чувства, вызванные ими».
В школе Юра Бондарев издавал рукописный литературный журнал. Однако рано заявившие о себе «побуждения к писательству» и к литературной деятельности оборвала война. Детство кончилось. Мирное, естественное течение юности так и не началось. Мальчики стали солдатами и командирами, приняли на себя всю тяжесть ответственности «за исход боя», за человеческие жизни, им доверенные. Теперь их школой – высшей школой – была война.
Летом 1941 года комсомолец Бондарев вместе с тысячами молодых москвичей участвовал в сооружении оборонительных укреплений на Смоленском направлении. Их, старшеклассников, успели вернуть в Москву за несколько дней до боев, последним эшелоном.
Потом была эвакуация в Казахстан, куда Юрий добирался один, догоняя уехавших родителей. В легких парусиновых туфлях, в белых расклешенных брюках с надраенной морской бляхой на ремне вышел он на колхозную работу в невыносимо душную степь. Каково давалось ему, столичному школьнику, скирдовать, накладывать сено на арбу, с беспощадной по отношению к самому себе правдой поведано писателем в рассказе «Быки».
Я стал накладывать копны на арбу с какой-то ожесточенной механичностью, втыкая вилы в сухую пшеницу, в ее шуршащие стеблями недра. Но пшеница скользила, распадалась, не удерживаясь на зубьях, сыпалась мне на голову, на потную шею, лезла за ворот прилипшей к спине тенниски. Стиснув зубы и сознавая бессилие и отчаяние, с ужасом думал, что так к вечеру не нагружу ни одной арбы.
Я уже, как загнанный, кидал и кидал рассыпавшиеся с вил пучки пшеницы в арбу, я задыхался от напряжения, от жаркого запаха пшеничной пыли. А солнце раздваивалось, расплывалось над моей головой, черные точки роились перед глазами, мутно звенело, ударяло в ушах и в затылке тупыми ударами деревянного молота.
Вместе с летом сорок первого года закончились и его сельхозработы. Бондарев стал забойщиком и откатчиком на одной из шахт «Мартукуголь» в Актюбинской области. Как известно, шахта того времени – прежде всего ручной труд, кайло и лопата. А ему нипочем нельзя было отступить, проявить слабину: директором шахты была его родная тетя, сестра матери, Мария Иосифовна Гришаенко.
В августе 1942 года Юрия Бондарева призвали в армию и направили во 2-е Бердичевское пехотное училище, эвакуированное в город Актюбинск. Через два с небольшим месяца обучения – война диктовала свои законы, – в октябре 1942 года их, сержантов, бросили в военно-формировочные лагеря под Тамбов. Далее – в составе 2-й гвардейской армии генерала Малиновского – на Сталинградский фронт. Стремительным маршем армия двинулась к рубежу реки Мышковы.
…Я до сих пор помню остроту тех декабрьских холодов под Сталинградом, когда все сверкало, все скрипело, все металлически звенело от жестокого мороза: снег под валенками, под колесами орудий, толсто заиндевевшие ремни и портупеи на шинелях. А мы шли почти без остановок, без привалов. И не все знали куда...
Наши лица в обмерзших подшлемниках почернели от сухих метелей, от ледяных ветров, беспрестанно прожигающих степные просторы.
Мы торопливо шли и дыханием пытались согреть примерзавшие к оружию руки. Потом уж, на огневых позициях, мы научились согревать руки о горячие стреляные гильзы.
Река Мышкова, северный берег. Задача: не пустить танки и моторизованную пехоту Манштейна к Сталинграду, не дать прорвать кольцо вокруг полчищ Паулюса… Сержант Бондарев примет здесь свой первый и страшный бой в качестве командира расчета 82-миллиметрового миномета 308-го полка 98-й стрелковой дивизии.
…Я хорошо помню неистовые бомбежки, когда небо чернотой соединялось с землей. И эти песочного цвета стада танков в снежной степи, ползущие на наши батареи.
Я помню раскаленные стволы орудий. Непрерывный гром выстрелов, скрежет, лязг гусениц. Распахнутые телогрейки солдат, мелькающие со снарядами руки заряжающих, черный от копоти пот на лицах наводчиков.
Манштейн не выручил Паулюса.
И не потому, что не хватило у него тевтонской наглости, фельдмаршальского честолюбия. У него всего этого было предостаточно.
Мы, советские солдаты, или, как нас потом в народе называли, сталинградцы, не позволили, не дали армейской ударной группе Манштейна перевесить чашу весов под Сталинградом в пользу германской стороны.
Я помню, как тогда мы гнали немцев, как в канун нового сорок третьего года штурмом освобождали Котельниково. Запомнились пакгаузы у вокзала, знакомый наводчик, с ужасом сообщивший мне, что у его противотанкового орудия разбило прицел. А потом очередной налет «юнкерсов». У этих пакгаузов меня ранило, и не одного…
Раненый пролежал несколько часов на тридцатиградусном морозе в ожидании санитаров. Обмороженного, его отвезли в медсанбат, оттуда в полевой госпиталь для тяжелораненых в Старую Рачейку, станцию в Куйбышевской области.
Из госпиталя Бондарев выписался в начале апреля 1943 года. Потом были Куйбышев, батальон выздоравливающих, маршевая рота, 1-й Украинский фронт. Сержант Бондарев – командир орудия, теперь уже 76-миллиметрового, противотанкового, в составе 23-й Киевско-Житомирской дивизии. Он сам выбрал эту пушку, хотя прекрасно видел на Мышкове, какова она – дуэль с фашистскими танками…
Курск, Сумы, форсирование Днепра, освобождение Киева, Житомира… Под Житомиром, когда попали в неожиданное окружение, он был снова ранен и поступил в конце ноября 1943 года в госпиталь поселка Загальцы Киевской области.
Из госпиталя старший сержант Бондарев вышел в январе 1944-го. Далее – Западная Украина, Карпаты, Жешув, Санок, Польша, Чехословакия. Юрий Бондарев воевал в рядах 121-й Краснознаменной Рыльско-Киевской стрелковой дивизии. В конце октября 1944 года его направили в Чкаловское училище зенитной артиллерии. Здесь он встретил День Победы.
Полное обучение (страна остро нуждалась в офицерском корпусе мирного времени) было рассчитано на три года, но Бондарев был выпущен раньше, к концу 1945 года. Ему присвоили звание младшего лейтенанта, признали ограниченно годным к службе и демобилизовали по ранениям (открылась старая рана).
Он мог бы остаться в армии, но обстоятельства внешние совпали с давним его желанием. И дело здесь не столько в стихах, которые он начал писать в училище, подражая Есенину, Блоку, Твардовскому, не столько в первых набросках-рассказах о войне, написанных в состоянии смутной потребности выразить что-то, сколько в тоске-мечте о Замоскворечье, о возвращении туда, в светлый мир детства и юности.
Домой младший лейтенант Бондарев вернулся в декабре сорок пятого, под самый Новый год. Первый тост – за погибших родных, близких и знакомых.
В их числе – двоюродный брат Саша Гришаенко, который погиб уже после Победы, 11 мая 1945 года в Австрии. В их числе – десятки дворовых и школьных товарищей. Из довоенного его окружения уцелели только четверо.
За годы войны мое поколение познало многое. Но наше внутреннее зрение воспринимало только две краски: солнечно-белую и масляно-черную. Середины не было. Радужные цвета спектра отсутствовали.
Война была жестокой и грубой школой. Мы сидели не за партами, а в мерзлых окопах, и перед нами были не конспекты, а бронебойные снаряды и пулеметные гашетки.
Мы еще не обладали жизненным опытом и вследствие этого не знали простых, элементарных вещей, которые приходят к человеку в будничной, мирной жизни.
Но наш душевный опыт был переполнен до предела. Мы могли плакать не от горя, а от ненависти.
Неиссякаемое чувство ненависти в наших душах было тем ожесточеннее, чем чище, ярче, ранимее было ощущение солнечного мира великих ожиданий.
Наше поколение – те, кто остался в живых, – вернулось с войны, сумев сохранить, пронести в себе через огонь этот чистый, лучезарный мир, веру и надежду.
Но мы стали непримиримее к несправедливости, добрее к добру: ведь наша совесть была оплачена большой кровью. И вместе с тем мы сохранили в себе тепло стремительно ушедшей юности.
С таким сложным жизненным и душевным опытом возвращался Юрий Васильевич Бондарев к мирной жизни. Перед ним стал естественный вопрос: куда пойти? Родные советовали учиться, но ему, фронтовику, казалось как-то странно садиться за учебники со вчерашними школьниками. Он устроился в шоферскую школу на Шаболовке, а чтобы успокоить родителей, подал документы на подготовительное отделение Московского авиационно-технологического института.
За 8 месяцев 1946 года Юрий Бондарев внутренне метался, прикидывал на себя десятки профессий и занятий, но душевного успокоения, чувства определенности не находил. Одно время думал о поступлении во ВГИК.
После войны в душе у Бондарева стало пробуждаться желание записать свои раздумья и воспоминания, передать то, что он знал о жизни и людях. «Видимо, каждый неравнодушен к своему поколению и хочет напомнить о нем с ревнивой любовью», – писал Бондарев в статье «Моим читателям» (1975), и вот отсюда-то и ведет начало его путь к литературному творчеству.
Все решил случай: старый товарищ, полистав тетрадку с его набросками-рассказами о войне, сказал: «Да ты ж писатель! Какая такая шоферская школа, какой авиационно-технологический! Бросай все и беги в Литературный!»
Так в 1946 году он стал студентом Литературного института при Союзе писателей имени А.М. Горького, творческого семинара самого К.Г. Паустовского.
Он попал в мир неведомый, ничего общего с прежней его жизнью не имеющий. И мир этот ему понравился; чем дальше, тем больше занимал его.
Еще не отвыкшему от военной дисциплины и, что важнее, самодисциплины, Бондареву-студенту довольно быстро удалось войти в ритм обучения, в обстановку творческих семинаров. Вскоре он стал обладателем повышенных стипендий – сначала Шишковской, а затем и Сталинской, что было для него весьма существенно в материальном отношении.
Самым же важным, желанным, захватывающим были «воздух» писательства, среда, творческая атмосфера. Этим жил весь семинар. Тон – вольно или невольно – задавал Паустовский. Паустовский говорил им о сюжете, композиции, языке, пейзаже, диалоге, метафорах, внутреннем ритме прозы, правке рукописей, о записных книжках, о соседствующих с прозой областях искусства – поэзии, живописи, музыке, театре, архитектуре, о влиянии этих и других искусств на прозу, беседовал с ними о творческой манере Тургенева, Лескова, Лермонтова, Пушкина, Льва Толстого, Мопассана, Горького, Пришвина и многих других.
Он говорил о любимых и нелюбимых словах, которые есть у всех писателей. Он рассказывал об остроте, зоркости и беспощадности писательского взгляда. Он говорил о титаническом труде Флобера над фразой, он рассказывал о мастерстве Чехова, Куприна, Бунина.
Сам будучи превосходным стилистом, он был терпим к разным стилевым направлениям, к разным средствам выражения, он никому не навязывал своей манеры письма. Но он был нетерпим к рационалистической манере «чистописания», к той академической гладкописи, которая навевает ощущение пыльной пустоты покинутого навек дома.
Паустовский сделал для меня чрезвычайно много: привил любовь к великому таинству искусства и слова, внушил, что главное в литературе – сказать свое. Вряд ли можно от учителя требовать большего.
Первый из опубликованных рассказов – «В пути» – появился в молодежном журнале «Смена» в 1949 году, когда Бондарев учился на третьем курсе. За новеллой «В пути» последовали другие рассказы. Их печатали в журналах «Огонек», «Октябрь», «Советский воин», «Крестьянка», «Молодая гвардия». Уже в первых своих произведениях Юрий Бондарев утверждает, что «величайшая ценность данного мира» – человек. В его прозе проявился пристальный интерес к нравственной проблематике, к драматическим моментам внутренней жизни человека, воплотились его раздумья о сущности мужества и долга. По утверждению А.Макарова («Литературная газета», 1951, 12 июля), в первых рассказах Бондарева «слышен очень свежий и чистый лирический голос», «хороши у Ю.Бондарева описания природы, которую он и знает, и чувствует».
В 1951 году Юрий Бондарев с отличием окончил институт и был принят в Союз писателей СССР (без книги, по одним только журнальным публикациям). Триумф молодого литератора продолжался, следовали новые публикации, а в 1953 году вышел первый сборник его рассказов «На большой реке» (рассказы «На большой реке», «Поздним вечером», «Побег», «Радуга», «Однажды ночью», «Незабываемое», «Наступление» и др.), который быстро оброс ворохом рецензий. Критика признавала, что «литературная одаренность Юрия Бондарева очевидна», его первая книга «свидетельствует о больших творческих данных молодого автора», «подкупает своей непосредственностью, теплой лирической интонацией, любовным отношением автора к своим героям», свидетельствует о том, что «автор умеет видеть и слышать в жизни прекрасное», что «он писатель чуткий и тонкий». «Когда автор описывает природу – все здесь увидено и услышано; если отдельные наблюдения, рассеянные по рассказам, собрать и расположить час за часом, от утренней до вечерней зари, – получится цельная движущаяся картина из жизни реки, сада…» (Ю. Капусто, Новый мир, 1953, ? 11).
Рассказы Бондарева были «на стрежне» тогдашней литературы, равно как и герои этих рассказов: молодые специалисты, инженеры-строители, рыбаки, врачи, инженеры-технологи, конструкторы, капитаны речных судов, горные инженеры, партийные работники. Но выбор героев диктовал еще и авторский интерес к людям этих профессий: он помнил речных капитанов на Белой, уральских геологов, выходивших иногда к их рыбацкому костру и рассказывавших о поиске, помнил бригаду рыбаков в Чишме, а в шахте провел не один месяц. Добавим, что на Белую, на Урал он не раз ездил и после войны.
Бондарев работал по 8–10 часов в сутки, подрабатывал в журналах и газетах. (С 1950 года у Бондарева была своя семья, в 1952 году родилась дочь. Как старший сын в семье, он также помогал родителям и сестрам).
Ему прочили судьбу мастера короткого рассказа. Он и сам в то верил, в том был убежден. Бондарев упорно и самозабвенно работал над новыми рассказами и беспощадно правил «старые», уже опубликованные. Рассказы «Простите нас!», «Игра», «Клара», «Скворцов» разительно отличались от вышедших в сборнике «На большой реке». Возрос психологизм, более тщательно были выписаны детали, герои уже не делились на откровенно «положительных» и «отрицательных», главенствовало не литературно-лирическое настроение, а художественные мысли и характеры, просматривались уже не миниконфликты, а столкновения жизненные, драматические. Как отметила литературовед Е.Горбунова, от рассказа описательного и зарисовочного Бондарев все увереннее двигался к рассказу-раздумью, рассказу-настроению.
Рассказы – это было для него тогда главное, свое, выбранное, казалось, на всю творческую жизнь. Первая же повесть Юрия Бондарева «Юность командиров» началась как бы случайно, попутно с рассказами, как проба пера в новом жанре. Под «Юностью командиров» стоит дата – 1956 год, но это дата публикации; начиналась же эта повесть еще в конце 1952 года. Это был момент самоопределения, разведка направления всего своего дальнейшего пути.
«Юность командиров» была попыткой познать «сладость и горечь» жанра, попыткой преодолеть в себе робость и страх перед неощутимым и как бы скрытым потемками концом работы, перед задуманными персонажами, которые, мнилось, не способны так долго жить на страницах книги. И вот с этим преодолением он работал над повестью поразительно усидчиво, неутомимо, радуясь и огорчаясь, однако ожидая счастливого облегчения сразу после поставленной в конце рукописи точки.
Материал для этой, равно как и для любой другой бондаревской вещи, специально не собирался. Прозаика вели совсем еще свежие воспоминания об артиллерийском училище в Чкалове (в «Юности командиров» степной город назван Березанском), о товарищах-курсантах, которые командовали теперь батареями в далеких мирных гарнизонах страны и изредка, с оказией, навещали его замоскворецкую коммуналку. Он не просто знал то, о чем пишет, и тех, о ком пишет; он впервые передавал бумаге столь протяженные и столь безраздельно свои, уже не только детские и «природные» впечатления о жизни и человеческих характерах. Жизнь будущих офицеров и их наставников передана Бондаревым убедительно, запоминается, интересна сама по себе. В повести живет армейский дух, «военная косточка», обаяние, человеческая привлекательность людей в погонах, чувствуется мужественная красота и своего рода поэзия офицерской службы.
Повесть прошла почти с безоговорочным успехом, критики писали о ней, как об «одной из первых попыток создать серьезное, правдивое произведение о мирных буднях Советской армии».
Пока «Юность командиров» проходила свой путь в издательстве, автор переживал состояние творческого взрыва. Он писал – и было ощущение, что это главная, или, во всяком случае, первая настоящая книга, которая придет через год к читателю под заглавием «Батальоны просят огня» (1957), а следом за ней другая – «Последние залпы» (1959). По выражению критика
В.И. Коробова, «в результате родился новый Бондарев, художник большой, подлинный, неповторимый».
Повести «Батальоны просят огня» и «Последние залпы» родились, я бы сказал, от живых людей, от тех, которых встречал на войне, с которыми вместе шагал по дорогам сталинградских степей, Украины и Польши, толкал плечом орудия, вытаскивая их из осенней грязи, стрелял, стоял на прямой наводке, спал, как говорят солдаты, на одном котелке, ел пропахшие гарью и немецким толом помидоры и делился последним табаком на закрутку в конце танковой атаки.
В состоянии некоей одержимости я писал эти повести, и меня все время не покидало чувство, что возвращаю в жизнь тех, о которых никто ничего не знает и о которых знаю только я, и только я должен, обязан о них рассказать все.
Юрий Бондарев, как и его фронтовые сверстники – писатели Е. Носов,
В. Богомолов, Ю. Гончаров, В. Быков, А. Платонов, В. Кондратьев, К. Воробьев, в конце 1950-х и начале 1960-х годов восстали против жесткого диктата нормативно-декларативной, украшательской литературы о войне, предложив свое новаторское осмысление ее. Это была пронзительно правдивая, светоносная, хотя и горькая, так называемая «лейтенантская проза», проза «предельных ситуаций, испытывающих нравственные устои человека» на войне, обнажавшая суть конфликта между «совестью в ее высоком социальном значении» и узко понимаемым служебным долгом, изображавшая войну такой, какой она была.
По словам Константина Симонова, «Батальоны просят огня» многому научили даже самых маститых писателей». «Все мы вышли из бондаревских «Батальонов...», – сказал известный писатель Василь Быков о писателях-фронтовиках. Немецкий славист В.Казак повесть «Батальоны просят огня» воспринял как «первый вклад Бондарева в новую литературу о войне, основанную на «окопной правде» и направленную против псевдогероики, фальсификаций и официоза». Чтобы коротко сформулировать значение и своеобразие «Батальонов…» и «Последних залпов», приведем известную цитату из публицистики Бондарева, посвященной «новой волне» «военной» прозы:
Сила и свежесть новых книг была в том, что, не отвергая лучшие традиции военной прозы, они во всей увеличительной подробности показали солдата «лица выраженье» и стоящие насмерть «пятачки», плацдармы, безымянные высотки, заключающие в себе обобщения всей окопной тяжести войны. Нередко эти книги несли заряд жестокого драматизма, нередко их можно было определить как «оптимистические трагедии», главными героями их являлись солдаты и офицеры одного взвода, роты, батареи, полка, независимо от того, нравилось это или не нравилось неудовлетворенным критикам, требующим масштабно широких картин, глобального звучания. Книги эти далеки были от какой-либо спокойной иллюстрации, в них отсутствовали даже малейшая дидактика, умиление, рациональная выверенность, подмена внутренней правды внешней. В них – суровая и героическая солдатская правда.
Первый вариант повести Юрий Бондарев отдал в журнал «Молодая гвардия». Позже он вспоминал, как главный редактор А.Макаров просил его пойти на компромисс:
– Юра! Умоляю! Нас разгонят. Уберите конец – я уже сдаю повесть в набор!
Я посмотрел: у него чуть не слезы на глазах. «Батальоны…» ему нравились до сумасшествия. Я говорю:
– Господи, но что ж я буду делать со своей совестью?
И тут я допустил слабость – потому что в книге, разумеется, мой конец печатать не стали, то есть не решились рисковать. А потом случилась беда – при переезде с квартиры на квартиру я потерял эти странички, и как ни силился потом, так и не смог по памяти восстановить текст. Я прекрасно помню содержание этих страниц, но текстуально восстановить их не могу с тем настроением и той болью.
Печать того времени зафиксировала: «Где бы ни заходила речь о новой повести Юрия Бондарева «Батальоны просят огня», неизменно возникал спор. Видимо, читателей до глубины души взволновала трагическая история, написанная писателем в красках суровых…» Но официальная критика не спешила жаловать прозаика и его новую работу превосходными степенями. Один из критиков, к примеру, не случайно свою разгромную статью в «Комсомольской правде» (1958, 25 июня) назвал: «Реализм, убивающий правду». Тоном искушенного мэтра он безапелляционно провозглашал: «Мы не можем согласиться ни со многими образами рядовых солдат, выведенных в повести, ни с той ролью, которую вольно или невольно приписал Ю.Бондарев иверзевым в событиях последней войны. Написан Иверзев так, что порой теряешь ощущение, где у него кончается ошибка и начинается преступление. Какая-то смутность идейная и художественная нечеткость чувствуются во всем повествовании». Очень зло откликнулся на бондаревскую повесть и журнал «Знамя» (1958, ? 3). Устами своего автора редакция без обиняков утверждала, будто «души советских людей показаны в повести однобоко, духовный мир героев принижен», а война изображена как бы в кривом зеркале.
Позже, уже в 1965 году, устав от бесконечных нелепых обвинений партфункционеров, Бондарев заявил:
Окопная правда для меня, в первую очередь, – это очень высокая достоверность. Окопная правда – это те подробности взаимоотношений солдат и офицеров в их самых откровенных проявлениях, без которых война выглядит лишь огромной картой со стрелками, обозначающими направление ударов, и полукругами, обозначающими оборону. Для меня окопная правда – это подробности характера, ведь есть у писателя время и место рассмотреть солдата от того момента, когда он вытирает ложку соломой в окопе, до того момента, когда он берет высоту и в самый горячий момент боя у него развертывается портянка и хлещет его по ногам. А в героизм входит все: от мелких деталей (старшина на передовой не подвез кухню) до главнейших проблем (жизнь, смерть, честность, правда). В окопах возникает в необычайных масштабах душевный микромир солдат и офицеров, и этот микромир вбирает в себя все.
Забегая вперед, скажем, что серьезные конфликты с цензурой у Бондарева были и потом. Повесть «Родственники», например, четыре года ждала решения своей судьбы. Впрочем, и «Берег», и «Выбор», и «Игра» имели сложные отношения с цензурой, конфликтные ситуации, вплоть до того, что романы читались в самых высоких инстанциях. А в 1985 году возникал в инстанциях вопрос, не прекратить ли печатать вторую часть «Игры» в связи с «антисоветским содержанием», как определил в своем письменном заключении один ответственный работник…
Бондарев, выступая в печати, не раз объяснял, что материал войны – для него еще и возможность в ее конфликтах раскрыть нравственное содержание, драматизм «неделимой» жизни. «Человеческое в человеке, человеческое в труднейших, нередко именно античеловеческих условиях войны – вот чем берет за душу сегодня более всего повесть «Батальоны просят огня». Не о солдатах, сержантах, лейтенантах, капитанах, полковниках мы теперь думаем, читая эту книгу, а о людях; и даже сугубо, казалось, военное, воинское, специальное ныне тоже воспринимается через человеческое – житейское, социальное, нравственное, психологическое» (В.И.Коробов).
Хлесткая рецензия в «Комсомолке» застала Бондарева в работе над повестью «Последние залпы» (1959). Вышел он из дома, прочитал статью на газетном стенде и… вернувшись домой, сел за стол и написал целую главу нового произведения, убежденный в своей правоте.
«Последние залпы» утвердили высоту и психологическую сложность, человечность в «военной» прозе, утвердили Бондарева как новатора и первооткрывателя. Эта повесть о мужестве, стойкости и доблести советских воинов, стоящих насмерть на окраине польского городка Касно, густо насыщена размышлениями – не голословными, не умозрительными, а вытекающими из конкретных поступков конкретных людей, о Добре и Зле на войне. «Последние залпы» – сколько «военная», столько и «философская» повесть. Другим стал и сам тон рецензий, критики разглядели, что перед ними явление. Повесть оценивалась весьма высоко, как немалая удача не только Бондарева, но и всей советской литературы, и речь о «Последних залпах» шла со знаком плюс не только в критике, но и на II съезде Союза писателей РСФСР.
«Батальоны просят огня» и «Последние залпы» выдвинули Юрия Бондарева в первый ряд советских писателей, утвердили его как художника и мастера слова, многому его научили. Он становится одним из самых печатающихся авторов.
В 1962 году сенсацию произвел опубликованный в «Новом мире» роман «Тишина», продолживший общеевропейскую тему «потерянного поколения» – трудного вхождения в мирную жизнь молодых людей, попавших на фронт со школьной скамьи. Через 7 месяцев «Тишину» тиражировала «Роман-газета», затем – многие отдельные издания, с огромным успехом прошел по экранам двухсерийный кинофильм, роман был переведен на десятки языков. Но еще раньше, буквально следом за первой публикацией, – лавина читательских писем, поток обсуждений, отзывов, рецензий, статей. Самых горячих и самых разноречивых.
В «Тишине» нет развернутых картин жизни героев на войне, роман тем не менее вмещает их недавнее военное прошлое. Соотнесение мира ушедшей вместе с войной юности и сегодняшнего, с каждым днем отдаляющегося от войны бытия, отражаясь в конфликтах и характерах романа, отчетливо несет идею единства жизненного потока.
«Настоящее не может быть оторвано от прошлого, иначе теряются нравственные связи. В настоящем всегда есть прошлое, – пишет Бондарев в статье «Время – жизнь – писатель». – Осмыслить настоящее невозможно без уходящих в историю пунктиров, так же как невозможно познать характер человека без его прошлого, вернее, без суммы поступков...» В основе романа «Тишина» – именно эти мысли.
Резкий переход героев романа Сергея Вохминцева и Константина Корабельникова из военных будней в мирные дни связан для них с немалым психологическим напряжением, воссозданным в романе с той убедительностью и наглядностью, какие составляют одну из непременных особенностей писательской манеры Бондарева, умеющего вместить в малую единицу времени сложную динамику мыслей и чувств личности, множество ее состояний и оттенков.
Читатели просили в многочисленных письмах продолжить полюбившийся роман, подумывал над этим и сам автор. Однако слишком серьезна, глубока, многотональна тема возмездия, чтобы касаться ее в продолжении, заключительной части книги, где по законам композиции неизбежны «закругление» и многие другие побочные мотивы. Сама же эта тема – после «Тишины»! – конечно же писателя волновала, звала к себе. И Бондарев пишет повесть «Родственники», которая вполне могла называться именно так: «Возмездие».
Литературная судьба «Родственников» поначалу складывалась не самым лучшим образом. Повесть была закончена в 1965 году, а свет увидела только в 1969-м, на страницах журнала «Октябрь». Но в том же году в другом журнале, «Знамени», публикуется «Горячий снег», и все внимание критики отдается роману. И только с выходом первого собрания сочинений Бондарева (1974) «Родственники» включаются в серьезное критическое рассмотрение.
«Пожалуй, ни в одном из других произведений Юрия Бондарева, – писал в «Литературной газете» лет пять спустя после выхода повести Василь Быков, – нет такой диалектически мотивированной связи вчерашнего и сегодняшнего, такой детерминированности причин и следствий, такой напряженности нравственного нерва, как в этой маленькой, почти бытовой повести. Именно «Родственники» больше многих других свидетельствуют о еще не до конца раскрывшемся литературном даровании писателя, о его недюжинных возможностях в области «мирной» темы».
Как справедливо замечает критика, роман «Тишина» и повесть «Родственники» «стали шагом на пути создания нового типа романа, по форме психологического, «семейного», как назвали бы его раньше, но по сути остросоциального, трактующего важные политические проблемы».
Вы спрашиваете, что послужило толчком к написанию романа «Горячий снег». Несколько лет назад в Австрии проходила международная дискуссия писателей. После многочисленных вопросов о советской литературе ко мне подошли два немца средних лет. Из разговора выяснилось – оба они бывшие танкисты из армейской группы «Гот», оба воевали на том же участке фронта на реке Мышкове, где в декабре
1942-го был и я. Тогда танковые дивизии Манштейна пытались прорваться, пробить коридор к окруженной нашими фронтами более чем трехсоттысячной группировке Паулюса в районе Сталинграда. Два немца эти были настроены сейчас дружелюбно. Они заявили, что выступают против реваншизма, ненавидят гитлеровское прошлое, и мне странно было: четверть века назад мы стояли по разные стороны окопов, стреляли друг в друга, жили непримиримой ненавистью. Вот эта неожиданная встреча недавних врагов и послужила внезапным, что ли, возбуждающим импульсом – я вспомнил многое, что за протяженностью лет уже забывалось: зиму 1942-го, холод, степь, ледяные траншеи, танковые атаки, бомбежки, запах гари и горелой брони...
Та